И. Т. Касавин, С. П. Щавелев - страница 25

^ 4.2. Логика повседневности

«Логика повседневности» – выражение, являющееся для профессионального логика в лучшем случае раздражающей метафорой, столь же бессмысленной, как и «логика мифа». Однако при более беспристрастном взгляде оно ничем не хуже, чем «логика науки», «политическая логика» или «экономическая логика», - выражения, которые фиксируют факт наличия и функционирования рассудочных структур в различных областях общественного сознания и практики. Очевидно, что классическая формальная логика отвлекается от важных гносеологических и онтологических допущений, принимаемых как наукой, так и иными типами сознания. В то же время современные логики осознают необходимость продвижения логического анализа во все более богатые когнитивно-практические контексты, разрабатывая системы эпистемической, модальной, конструктивной, многозначной логики.

Концепт «обыденная логика» существенным образом зависит от понимания природы логики как таковой. Так, если логика рассматривается как учение о законах мышления, то повседневный дискурс оказывается в основном логически ошибочным. Если же логика понимается как учение о формальных знаковых системах вообще, то и в повседневном дискурсе можно также усмотреть некоторые устойчивые формальные структуры. Они уже издавна привлекали внимание логиков, которые описывали их в качестве классических «логических ошибок» - паралогизмов и софизмов. Наша гипотеза состоит в том, что ошибки, связанные с нарушением логической правильности рассуждений, нарушение законов, правил и схем логики и составляет в сущности логику повседневного мышления. Это вовсе не значит, что повседневная логика принципиально ошибочна; просто она руководствуется иными задачами, исходит из других предпосылок по сравнению с классической формальной логикой. Повседневная логика может в той или иной степени усваивать собственно логические правила и способы рассуждения, подобно усвоению элементов научного знания вообще. Однако обыденная логика не может быть полностью перестроена на принципах классической формальной логики и при этом выражать существенные черты повседневного мышления.

Посмотрим подробнее на то, какими бывают логические ошибки302. Их классификации в логике обычно связываются с логическими операциями и видами умозаключений. Так, к ошибкам приводит нарушение правил классической логики при делении и определении понятий, в ходе индуктивного и дедуктивного вывода, в процессе доказательства, применительно к посылкам, тезису и форме рассуждения (демонстрации, аргументации). В чем причины несоблюдения правил логики? Перечислим некоторые из них:

«…В обычных рассуждениях не все их шаги – суждения и умозаключения, в них входящие, - обычно бывают выражены в явной форме», - с характерным повторением предиката «обычный» пишут Б.В. Бирюков и В.Л. Васюков. И далее: «Сокращенный характер рассуждений часто маскирует неявно подразумеваемые в них ложные посылки или неправильные логические приемы. Важным источником логических ошибок является недостаточная логическая культура, сбивчивость мышления, нечеткое понимание того, что дано и что требуется доказать в ходе рассуждения, неясность применяемых в нем понятий и суждений. Сбивчивость мышления бывает тесно связана с логическим несовершенством языковых средств… Источником логических ошибок может быть также эмоциональная неуравновешенность или возбужденность. Питательной средой для логических ошибок… являются те или иные предрассудки и суеверия, предвзятые мнения и ложные теории» (Цит. соч.). Итак, неявная форма, нечеткость, эмоциональность, зависимость от несовершенств естественного языка и расхожих мнений – разве это не исчерпывающая характеристика обыденного мышления? И не это ли те самые факторы, которые определяют его специфическую логику? Рассмотрим несколько примеров303.

Вот рассуждение по одному из модусов условно-категорического силлогизма, содержащее ошибку отрицания основания:

Если у человека повышена температура, то он болен.

У Н. температура не повышена.

Н. не болен.

Не так ли мы рассуждаем, когда посылаем в школу ребенка, жалующегося на недомогание? Не такое ли основание выбирал еще не так давно заводской врач, отказывая в бюллетене рабочему? Впрочем, наивно допускать, что мы не знаем об очевидном факте: болезнь не всегда сопровождается повышением температуры. Мы рассуждаем так потому, что руководствуемся также и другими основаниями: ребенок ленив и готов пропустить школу под любым предлогом; завод нуждается в выполнении плана, а профсоюзные средства ограниченны. Мы не игнорируем логические правила, но учитываем комплекс факторов, суждения о которых лишь неявно подразумеваются и могут быть ложными. Однако средствами формальной логики здесь делу не поможешь.

Рассмотрим еще одно умозаключение, содержащее ошибку утверждения следствия.

Если данное вещество – сахар, то оно растворяется в воде.

Данное вещество растворяется в воде.

Данное вещество – сахар.

Растворим не только сахар, но и сахарин, поваренная соль, сода, отрава для крыс, героин и пр. – порошки белого цвета. И все же именно так рассуждает химик-аналитик, занимаясь идентификацией вещества. Иное дело, что он этим не ограничивается, а сопровождает вывод делением понятия: данное растворимое вещество попадает в класс тех веществ, среди которых находится сахар. А если ему нужно просто выбрать из двух вариантов, причем известно, что одно из веществ нерастворимо, а другое – сахар (кстати, эта дихотомия – также неправильная, потому что проводится по разным основаниям), то его вывод вполне корректен.

Энтимема, круг в определении или доказательстве, поспешное обобщение и многие другие – логические ошибки, которые вместе с тем не так легко причислить к паралогизмам или софизмам. Ведь и данная дихотомия не логического типа и относится к намерению говорящего, выявить которое – отдельная и трудная задача. Соответствие или несоответствие формы высказывания правилам классической логики– ненеобходимое и недостаточное основание для вывода о наличии в данной системе устойчивых структур и норм, выполнение которых считается целесообразным.

Назначение формальной логики отличается от назначения повседневной логики: последняя должна обеспечить реальные условия коммуникации. Поэтому она нередко рассматривается как совокупность разговорно-кооперативных максим304. Вот некоторые из них:

- максима количества - используй необходимую для цели разговора информацию и избегай излишней («Моя соседка, женщина, недавно забеременела»: «женщина» - излишняя информация).

Эти максимы определяют идеальные условия коммуникации, которые обычно не выполняются в полной мере. Однако они задают некоторые стратегические ориентиры, которые в дальнейшем предстоит истолковывать на основе определенных разговорных импликаций, предпосылок. Так, говорящий часто говорит одно, подразумевая другое. Далее, нарушение максим на уровне буквальных, поверхностных смыслов может быть истолковано как их соблюдение на более глубоком смысловом уровне305.

Кооперативность языкового сообщества в целом выражается в табуировании не столько нелогичного, сколько бестактного, антисоциального языкового поведения. Оновременно эта конформистская стратегия ограничена необходимостью сохранять лицо, т.е. достоинство, собственную идентичность. Между табу как тактом и табу как достоинством и разворачивается все нормативное многообразие обыденного языка.

^ 4.2.1. Понятийные стратегии

Неточность повседневных понятий есть одновременно их способность адаптации, применения в поведенческих стратегиях, имеющих разные интенции. Если в научных текстах адаптация понятий к новым ситуациям происходит эксплицитно, путем введения новых правил их употребления, то в повседневном дискурсе мы имеем дело с имплицитными понятийными стратегиями306.
^ Сдвиг понятия (расширение или сужение)
При первоначальном введении понятия в оборот мы даем ему остенсивное определение, приводим примеры его гипотетического применения на области разных объектов, не стремясь и не имея возможности дать ему явное логическое определение по родо-видовому отличию. В этот момент имеет место расширение экстенсионала и сужение интенсионала. В дальнейшем мыслительная проработка понятия и реальный опыт его использования приводит к его уточнению и конкретизации; происходит расширение интенсионала и одновременное ограничение, сужение экстенсионала.
^ Переоценка понятия (позитив-негатив и наоборот)
Социальные, культурные, идеологические трансформации, расширение личного опыта, душевные потрясения часто приводят к изменению значения общеупотербительных понятий естественного языка в рамках более или менее большой группы.

Вот пример того, как может изменяться понятие супружеской неверности - разговор дамы в пивной пересказывает немеций писатель307:

«Да, послушайте, я бы не сказала, что они такие плохие, эти мужья, которые ходят налево. Как раз такие, что налево ходят, они для своей семьи самые лучшие, я бы сказала. Они хотят разок - когда вырываются из дома, нет, что ли? - оставить все свои заботы за бортом, почувствовать себя свободными, нет, что ли? - и тогда чуток вкусить жизни, хоть чего-нибудь, но при этом опять возвращаются в семью. Раньше я думала: если кто-то, ну, муж, налево пошел, ну, думаю, свинья, и так далее. Я б такого сегодня не сказала. Как раз те, что налево ходят, это ведь лучшие мужья, вот так-то. И если чего случается, они свою семью в обиду не дадут».

В современной России подобного рода изменение значение типично для таких понятий как «социализм», «капитализм», «спекуляция», «рынок», «патриотизм» и многие другие, что не требует специального анализа и обоснования.
Поляризация
Определение понятия происходит в процессе его дистанциирования от некоторого другого понятия (определение понятия «обучение» в отличие от «созревания» и «воспитания»). Тому же служит и противопоставление: «кто не со мной, тот против меня» (Матф., 12, 30). В случае противопоставления из смыслового континуума «преданный союзник - партнер - симпатизирующий - сомневающийся - равнодушный - неприязненный - противник - фанатичный враг» выбирается только два пункта: друг и враг. В результате сфера реальных союзников резко уменьшается, поскольку отсекаются все, кто не является стопроцентным приверженцем, а сфера врагов захватывает значительно больше социального пространства, чем последние в действительности занимают.

Можно попытаться суммировать условия, при которых происходит поляризация понятий. Среди них: одноразмерность (принадлежность к тому или иному клану), дихотомизация (отсутствие нейтральных оценок), пуризм (свойства, составляющие экстенсионал, характеризуются безупречной чистотой), гомогенность семантического поля (полярные понятия соответствуют структуре дискурса и текста, не вступают в противоречие с другими понятиями и могут быть применимы в контексте).
^ Смешивание сходных понятий (экивокация)
Вспомним, как в «Фаусте» Гете Мефистофель обвиняет Фауста в трех обманах: он лжесвидетельствует в суде; как ученый, он не может отличить истину от лжи; поддавшись чувству, он клянется Гретхен в вечной любви и верности.

Мефистофель

Подумайте, какой святоша!

Доныне, господин хороший,

Ты ложных не давал присяг?

А доказательства твои

О боге, мире, бытии?

Из этого инвентаря

Приподносил ты небылицы

С уверенностью очевидца…



И примешься чистосердечно

Твердить, что чувство будет вечно308.

Из этого Мефистофель делает вывод: как ты лгал раньше, так лжешь сейчас и будешь вечно лгать. Он стремится склонить Фауста к совершению очередного обмана и в целом убедить его в порочности его натуры. Однако Фауст, хорошо знакомый благодаря традиционному образованию с аристотелевской логикой, тут же уличает его в логической ошибке:

Фауст

Ты, как всегда, софист и лжец.

Дело в том, что слово «ложь» употребляется Мефистофелем в трех разных смыслах: как сознательный обман; как добросовестное заблуждение, определяемое неисчерпаемостью реальности и исторической ограниченностью научного знания; как мимолетная любовная иллюзия. В повседневном дискурсе, однако, подобный прием не только приводит к успеху, но и неуязвим для логических возражений; повседневность рассматривает формальную логику как один из многих и не обязательно главный критерий правдоподобия и убедительности умозаключений.
^ Мнимый консенсус и мнимый диссенсус как продукты стратегии слушателя
Участник повседневной коммуникации находится под влиянием двух факторов: эффекта ассимиляции и контрастного эффекта. Речь идет о тенденции слушателя-реципиента располагать высказывания коммуникатора настолько близко к собственной позиции, насколько коммуникатору изначально приписывается позивная или негативная оценка309. В силу этого слушатель соглашается или не соглашается с говорящим под влиянием изначальной и неосознаваемой установки. При этом он и не может поступить иначе; в обыденном языке правила употребления слова не могут быть строго предписаны, поскольку такое предписание потребовало бы точного значения слова, которое само является продуктом его употребления.

Классический пример подобной стратегии слушателя мы находим в позиции Гретхен, которую Фауст убеждает в своей честности, не желая при этом давать прямые обещания310.

Маргарита

Пообещай мне, Генрих!

Фауст

Ах,

Все, что у меня в руках!

(При этом он держит Гретхен в объятиях и имеет в виду именно это.)

Маргарита

Как обстоит с твоею верой в бога?

Ты добрый человек, каких немного,

Но в деле веры просто вертопрах.

Фауст

Оставь, дитя! У всякого свой толк,

Ты дорога мне, а за тех, кто дорог,

Я жизнь отдам, не изощряясь в спорах.

(Уходит от ответа, подменяя тезис.)

Маргарита

Нет, верить по Писанию твой долг.

^ Фауст

Мой долг?

(Уходит от ответа, сам задавая вопрос.)

Маргарита

Ах, уступи хоть на крупицу!

Святых даров ты, стало быть, не чтишь?

Фауст

Я чту их.

(Вновь лукаво имея в виду ее самое, которую он рассматривает как Божий дар.)

И так далее разворачивается их диалог, в результате чего Гретхен склоняется перед риторическим искусством Фауста. При этом, не преуспевая в критике Фаустова неверия, Гретхен меняет объект своей критики и обрушивается на спутника Фауста, в котором она чувствует дъявольскую натуру, хотя и не имеет фактических аргументов. Оба собеседника грешат против логики и фактов, но это не мешает им попадать в цель и убеждать друг друга в своем: Гретхен становится любовницей Фауста, не веря в его благочестивость, а Фауст поражается ее проницательности и чистоте ее натуры, что не мешает ему совратить ее.

Подобного рода языковая интеракция обладает архетипическими чертами. Как Фауст уговаривает Гретхен, так политики цинично убеждают скептически настроенных избирателей, а обманщик-продавец – покупателя, вынужденного вопреки сомнениям делать покупку в силу дефицита, узости ассортимента, спешки, ограниченности средств.

Итак, логика повседневного языка оказывается попросту стратегией повседневной аргументации. И это вынуждает нас обратиться к некоторым аспектам теории аргументации.

^ 4.2.2. Обыденная логика и аргументация

Аргументация, как показали уже Платон и Аристотель, составляет существенную часть повседневного дискурса. Однако в повседневном языке редко аргументируют с помощью логического вывода: «в обиходе чисто логические средства аргументации используются редко»311. Возникает вопрос: каковы же тем не менее логические, но также и прагматические структуры, применяемые и избегаемые в повседневном языке? Очевидно, что аргументация имеет место лишь тогда, когда положение дел неясно и нуждается в обсуждении. Она требует, поэтому, по меньшей мере, двух участников, т.е. внутренне связана с диалогической формой: «аргументация всегда диалогична и шире логического доказательства (которое по существу безлично и монологично), поскольку она ассимилирует не только «технику мышления» (собственно логику), но и «технику убеждения» (искусство подчинять мысль, чувство и волю человека)»312.

Способы участия собеседников в аргументации задаются процессом их социализации, поэтому без социолингвистических методов при анализе повседневной аргументации не обойтись. Именно так поступает немецкая лингвистка Айрис Месснер в свой диссертации, направленной на анализ аргументации в естественном языке: она ставит задачу «определить и сравнить формы и структуры аргументации в повседневном языке»313. Эмпирическую основу исследования состаавили интервью 107 боннских школьников в 1991 г. на тему войны в Персидском заливе. В целом вывод исследовательницы состоит в том, что «мужская» и «женская» аргументация различаются известным образом (объективность – субъективность, рассудочность – эмоциональность и пр.). Однако – и здесь принципиальная новизна результатов – это связано не столько с биологическим отличием мужчин от женщин, сколько с субъективными пристрастиями людей обоих полов, с выбором социальных ролей, в которых каждый может использовать оба типа аргументации. Таким образом, выбор социальной позиции существенно обусловливает стратегию аргументации, что принципиально отличает ее от логического доказательства.

Однако логические основы теории аргументации тем не менее отталкиваются от классической логики в формулировке Аристотеля, основными элементами которой являются:

Исторически появление формальной логики существенно изменило статус аргументации, поскольку радикально отделило от нее статус логического доказательства. «Сведенная к искусству красноречия, аргументация (как теория спора или диспута) потеряла кредит доверия со стороны точной науки, сохранив только статус бытовой интеллектуальной надстройки над дискурсом»314. (Заметим в скобках, что нечто подобное произошло и с диалектикой как искусством рассуждения или теорией развития).

Однако само развитие формальной логики, наложенное на развитие гуманитарных наук, привело к необходимости изучения форм аргументации не только в точной науке, но и в процессе социальных интеракций. Акт аргументации, понятый как практическое умозаключение315, включил в себя модальные элементы и приобрел следующий вид:

А намерен сделать р.

А полагает, что может сделать р лишь тогда, когда он сделает а.

Следовательно, А делает а.

С. Тулмин (работы которого оказали значительное влияние на лингвистику) анализирует структуру аргументации, сравнивая повседневный и научный языки, логику с юриспруденцией, аргументацию с судебным процессом316. В таком случае логика имеет отношение лишь к формальному принятию «материала доказательств», а аргументация служит обоснованию некоторого утверждения, «обвинения». Тулмин выделяет аналитическую аргументацию, когда вывод внутренне уже содержится в посылках, субстанциальную аргументацию, когда правило вывода опирается на информацию, отсутствующую в посылках, что приводит к начию в заключении нового знания. От данных, фактов при посредстве правил вывода приходят к заключению. Правила вывода имеют условно-гипотетическую форму (законы природы или нормы деятельности и поведения). Пригодность правил вывода гарантируется тематическими основаниями - наиболее незащищенным звеном аргументационной цепи (известными фактами, признанными нормами и пр., относящимися к тематической области применения правил вывода). Поскольку правила вывода не обладают силлогистической категоричностью, заключение содержит ссылки на эпистемические ценности, когда из «В целом для все справедливо, что...» следует «поэтому, видимо,...». Дальнейшее обоснование в аргументации привлекает исключительные обстоятельства. Причем в повседневной аргументации правила вывода, тематические основания и исключительные обстоятельства в основном присутствуют имплицитно.

Схема Тулмина выглядит так317:

Из данных - на основе правил вывода, опирающихся на тематические основания - следует в форме модальных операторов (если не следует, то апеллируют к исключительным обстоятельствам) - заключение.

Дальнейшее развитие теории аргументации приводит к риторическому понятию практической аргументации как «процедуры обоснования убеждающих речевых актов»318.

Попробуем использовать то, что нам известно об аргументации, в ситуационном анализе антифеминистской аргументации, которая имеет место в работе известной немецкой публицистки, Эстер Вилар.

Объектом своей критики Видар выбирает популярную на Западе феминистскую позицию, которую она уличает в софистике. Напомним, что феминистская позиция включает тезис, что в нашем обществе мужчины подавляют женщин. Э. Вилар предлагает и другие варианты: «мужчины господствуют над женщинами», «мужчины эксплуатируют женщин». Эти выражения описывают и негативно оценивают одно и то же положение дел, дополняя другу друга, и одновременно являются синонимичными в данном контексте.

Критикуя феменисток, Э. Вилар переворачивает все наоборот. На деле не мужчины подавляют женщин, но женщины мужчин; женщины «дрессируют» их, добиваясь тем самым незаметного господства над ними. В данной аргументации происходит «подавление» всех различий между «подавляющими» и «подавляемыми», мы имеем место с поляризацией в чистом виде, когда отношения между мужчинами и женщинами описываются с помощью двух ценностно контрастных понятий.

«Выглядит так, будто словам придается новый смысл: если эксплуатация означает, что эксплуатируемый пол живет дольше, работает меньше и тем не менее богаче своего эксплуататора, тогда вообще-то следует согласиться с тем, что мужчины бессовестно эксплуатируют женщин. Если привилегированность означает, что вам отдают предпочтение при раздаче оплеух, что вам разрешают во время войны идти на фронт, что вы можете получить более опасную, грязную и тяжелую работу, да еще и работать более длительное время, тогда мужчины наделены беспредельными привилегиями», - пишет Вилар 319.

По мнению Э. Вилар, данному софизму мы обязаны именно феменисткам. «Эта переинтерпретация понятий оказалась устойчива, и поэтому, если следовать обычному словоупотреблению, следует рассматривать современное освобождение женщин как несостоявшееся. Освободить можно лишь того, кто несвободен. Если же никто не ощущает себя жертвой, то нет и возможности разбить свои цепи»320, - продолжает она.

И здесь обнаруживается, что и сами рассуждения Э. Вилар не свободны от стратегии обыденной аргументации, которую мы обрисовали выше. Они начинаются с расширения понятия «подавления» до «привилегированности» и «преимуществ» и переносятся именно на последние. Можно рассматривать долгожительство как преимущество, но оно при этом никак не «подавляет» тех, кто живет меньше. Меньше работать может быть приятно; но если кто-нибудь скажет: «Ты работаешь меньше, значит ты меня подавляешь!», то он наткнется по крайней мере на непонимание. Из понятия «подавления» выпадает важнейший признак «оказывать влияние»; подавляющий влияет на подавляемого и определяет, что тот должен и не должен делать. Этот признак всплывает у самой Вилар, но уже в другом смысле: женщины влияют на мужчин, побуждая их с помощью добровольного самоунижения работать за двоих. Однако здесь отсутствует другой важный признак - насильственность, без которого всякое «подавление» оказывается лишь софистическим приемом.

Помимо интенсионального расширения понятия, Вилар тенденциозно подбирает примеры и осуществляет тем самым экстенсиональное сужение понятия - все объекты (случаи, ситуации), которые противоречат избранному понятию, не принимаются в расчет или относятся к дркгому понятию. Тем самым в фокус рассмотрения попадают лишь «преимущества» женщин. Так, работа по дому и воспитание детей вообще не рассматриваются как «работа»; «богатство» жен состоятельных людей молчаливо переносится на всех женщин; при этом ряд «преимуществ» и «недостатков» неоднозначно оценивается обществом: работа может быть опасной и тяжелой, но она возводит человека в социальный ранг и в этом смысле сама является привилегией321.

Все это, показывая очевидно софистический характер аргументации Э.Вилар, не отменяет того факта, что ее данная работа стала бестселлером, который (по отзывам в том числе и женщин) «будит мысль», «представляет собой вызов» и т.п. Переворачивание феминистских понятий, таким образом, отвечало некоторой социальной потребности. Дело в том, что и феминистки используют понятия «подавление», «господство» и «эксплуатация» в метафорическом смысле. Слишком мало признаков отношений «господин-раб» или «капиталист-пролетарий» могут быть перенесены на отношение «мужчина-женщина». И в феминизме имеет место намеренная игра с расширением и сужением понятия, и поляризация, и одномерность.

Между феминистской позицией и позицией Э.Вилар просматривается то, что называется «мнимым конфликтом» (диссенсусом). По сути обе стороны считают женщин полноценными людьми, способными на самостоятельное рациональное действие. Осознание этого обстоятельства лишает «освобождение» статуса идеологического лозунга. Всякая женщина может и должна сама решить, какую личную жизненную стратегию она выбирает. Если она слаба, то может побудить мужчину опекать ее или объединиться с другими женщинами для борьбы за привилегии. Если она сильна, то может просто работать наравне с мужчинами или заставить их работать за нее.

И здесь мы вновь начинаем ту же самую семантическую игру, в которой упрекают как феминисток, так и их критиков.

^ 4.2.3. К правилам пространственной категоризации

Логика повседневности есть, как мы видим, логика повседневного языка, повседневного дискурса, которая точно так же, как и логика науки, не поддается более или менее полной формализации или дедуктивному построению и существует в имплицитной, неявной форме. Ее характерной особенностью является, помимо всего прочего, смешение разных «логик», разных способов упорядочивания дискурса. Это легко увидеть, рассматривая деиксисную и интринзисную пространственные ориентации322.

Пространственные выражения большей частью являются деиктическими, то есть связаны с местом расположения и ситуацией говорящего. Человек исходит из своей ситуативной позиции «здесь», по отношению к которой формулируется «там». Деиктическая перспектива может выступать и в скрытой форме, когда некоторому предмету вне зависимости от ситуации могут быть приписаны выделенные «передняя», «задняя», «верхняя» и т.д. части.

Выражения пространственного деиксиса «здесь» и «там» определяют и структуру восприятия пространства, порой отличающуюся от повседневных языковых актов. Пространственная структура, задаваемая языком, может быть двухступенчатой (рядом с говорящим, вдали от говорящего), трехступенчатой (рядом с говорящим, рядом со слушающим, вдали от говорящего и слушающего) и т.д.

Языковое равноправие пространственных наречий (вверху, внизу, справа, слева, впереди, сзади) внушают мысль о гомогенности пространства, что отчасти противоречит опыту повседневности и специфике человеческого восприятия, которым свойственна неравнозначность как пространственных, так и временных измерений (горизонтального как сферы практической деятельности и вертикального как ценностной сферы; того, что впереди как первично интенциональное, и того, что сзади). Все это позволяет разграничивать пространственные установки языка и собственно повседневные пространственные представления, также находящие выражение в языке.

Язык, кроме того, оказывается способным связывать пространство и время специфическим образом. Предлоги места «в», «около», «через» и т.д. могут использоваться и применительно ко временным отношениям. Предпосылкой такой полифункциональности выступает то обстоятельство, что, локализуя в пространстве тот или иной «предмет», мы одновременно локализуем «событие», в которое он вовлечен. Поэтому можно говорить о том, что функции данных предлогов состоят, скорее, в локализации событий во времени и пространстве. В повседневной языковой практике такое слияние обеспечивается понятием «путь» и связанной с ним пространственно-временной квази-метрикой, выраженной, например, прилагательными «длинный, долгий – краткий, короткий» (в немецком языке, например, вообще нет морфологических различий между пространственными и временными аспектами применения соответствующих прилагательных kurz и lang, равно применяемых для измерения как временных так и пространственных промежутков). Протяженность предметов (например, поля) может быть измерена протяженностью пути, а протяженность пути протяженностью события (временем пути): путь может быть и «долгим» и «длинным», длиться два дня и два километра. Существуют, правда, специфические структурно-пространственные выражения, не выражаемые через временные промежутки. Наречия «вверху» и «внизу», ответственные за вертикальное измерение, не связанное со свойственными человеку движениями и путями, по видимости не могут применяться для измерений во времени. Однако по крайней мере применительно к некоторым пространственным представлениям примитивных обществ можно говорить и о специфической «локализации прошлого» в вертикальном измерении.

Приложение языковой пространственной структуры к временным отношениям позволяет постороить две принципиальные модели, специфиеские для пространственной ориентации. В первой модели пространство и время образуют жесткие рамки, мы же «движемся» сквозь пространство и можем локализовать пространственно временные точки относительно «здесь» и «теперь». Граница между прошлым и будущим «движется» вместе с нами. Пространственные выражения «впереди» и «перед» применяются к будущему времени, а «сзади», «за» и «после» – к прошлому. Иначе обстоит дело со второй моделью. В ней пространство и время двигаются нам навстречу. «Здесь и теперь» образуют неподвижные рамки. Более ранние события (прошлое) локализованы «впереди», более поздние «расположены» «сзади». «За» речкой «будет» лес. «За» зимой настанет весна. «Перед» речкой «был» лес. «Перед» весной «была» зима. Обобщая эти модели, можно сказать, что во втором случае мы имеем дело со взглядом на мир (гераклитова модель), когда Я сохраняет идентичность и рассматривает мир вокруг себя как подверженный движению и изменению. В первом случае мир не меняется, изменению подвержена личность Я, теряющая собственную идентичность в пространстве и времени (юмова модель).

И здесь хочется поспорить с Ю.А. Антоновским, противоставляющим эти две модели как повседневную и внеповседневную. Казалось бы, юмова модель, предполагающая принцип единообразия природы, коррелирует в первую очередь с научной онтологией, с задачей элиминации изменчивой и противоречивой личности из знания о реальности. Однако и гераклитова модель не обнаруживает близости к повседневной онтологии, поскольку подчеркивает миграционную природу субъекта, возможность и даже неизбежность путешествия в пространстве и времени. Повседневность может быть понята как своебразный монтаж этих двух моделей, монтаж, в котором единообразие мира сложным образом объединяется с неизменностью личности. Повседневный субъект мечтает приобрести власть над временем, регламентировать время, поскольку боится его текучести, конечности; он мечтает о собственной большей мобильности в отношении пространства, поскольку боится его бесконечности. Сделать себя вечно юным королем времени, неподвижным вершителем вечной текучести; стать трикстером, неизменным превращенцем и мигрантом, мгновенно перемещающимся в бесконечных, но равно доступных мирах, которым тем самым постоянно полагается граница.

Другой аспект пространственной категоризации выражен в пространственных существительных. Они предназначены для именования частей предметов или их конфигураций по структурным признакам («вершина», «подножие», «корень», «сторона», «дыра», «край», «угол»). Данные обозначения предметов образуют открытый класс, подверженный постоянным изменениям, заимствованиям, новообразованиям и т.д. Напротив, значения пространственных предлогов, прилагательных, глаголов, которые образуют немногочисленный и закрытый класс, весьма устойчивы и почти не меняются со временем, подчиняясь небольшому числу универсальных пространственных принципов.

Пространственная категоризация представляет собой процесс применения пространственных частей речи, несущих в себе имплицитные знания о пространстве, к выражающим предметы существительным, так что формируются специфические пространственные ожидания от «поведения» данного предмета. Выявление же специфики языкового восприятия предмета на основе анализа категоризации позволяет уточнить глубинные типы ориентации человека в мире. Выражение русского языка «на улице» представляет иную категоризацию по сравнению с выражением английского языка «in the street». Это вовсе не значит, что предлог «на» должен переводиться как «in», а прилагательное «низкий»– как «глубокий» (немецокое «tiefflug» переводится не как «глубокий», а как «низкий полет»). Предлог «на» формирует ожидание того, что предмет будет иметь выделенную верхнюю сторону («на острове»). Предлог «в» формирует ожидание «сосудообразного» объекта без выделенных сторон. Позиционный глагол «стоять» формирует ожидания объектов с выделенной «нижней» стороной, в то время как «лежать» – ожидания объектов без такой нижней стороны («мяч лежит», «дерево стоит»). Прилагательное «широкий» формирует ожидание предмета с несколькими сторонами, доступными пространственному измерению («широкий стол»), прилагательное «узкий» – по меньшей мере, с одним таким измерением («узкие джинсы»). В последнем случае помимо пространственной категоризации очевидной становится ей дополнительная роль специфической перспективы наблюдателя.

Наблюдатель вправе категоризировать «стол», как известно, допускающий два измерения, как «широкий» либо по отношению к себе самому, либо по отношению к какому-то другому объекту или субъекту. Их различие может быть уточнено с помощью лингвистических понятий «деиксиса» и «интринзиса».

Некоторые предметы обладают «интринзисными», т.е. независимыми от наблюдателя частями и свойствами. Скажем, у автомобиля есть «верх» и «низ», «левая» и «правая» двери, остающимися таковыми и безотносительно к говорящему и его местоположению. У дерева же нет выделенных правой и левой сторон, которые в процессе его категоризации данными прилагательными должны всякий раз ситуативно соотносится с соответствующей перспективой наблюдателя, то есть «деиктически». Если я прошу водителя такси припарковаться «перед» стоящим впереди автомобилем, то моя просьба может быть истолкована либо в контексте деиктической категоризации, либо в контексте интринзисной категоризации - не доехав до него, в первом случае, и объехав его, во втором. И, наоборот, категоризируя предмет предлогом «за» или «позади» мы получаем противоположную картину.

Итак, язык предлагает нам два различных пространственных видения мира: одно, прежде всего, ориентировано на Я, который «распределяет» и категоризирует предметы в пространстве вокруг себя, исходя из собственной перспективы.. Другое видение мира, «распределяет» и категоризирует предметность, исходя из перспективы противостоящих Я объектов мира. Ю.А. Антоновский называет их соответственно пространственной «Эго-ориентацией» (деиксис) и «Альтер-ориентацией» (интринзис). Очевидно, что языковая коммуникация между двумя различным образом ориентированными индивидами была бы если бы и не полностью невозможна, то очень сильно затруднена. В нашем примере очевидно что деиксисное «сзади» соответствует интринзисному «спереди», а интринзисное «сзади» деиксисному «спереди». Видимо, данные типы пространственной ориентации не сосуществуют в пространстве, но различным образом локализованы в пространстве и времени, в различной мере представлены в тех или иных культурных и исторических общностях и, соответственно, языках. Так, в языках некоторых примитивных обществ жестко разграничиваются и именуются различным образом сферы пространства, ориентированные на Эго, и сферы, ориентированные на Альтера, так что коммуникативных проблем не возникает. Однако в мире современной повседневности они смешаны друг с другом, что постоянно приводит к путанице.

^ 4.2.4. Серия местоимений как фигуративная языковая сеть

Другой подход к пространственному измерению обыденного языка представлен в анализе социальных интеракций, выражаемых отдельными частями речи. Так, социологи и психологи давно заметили, что всякий проективный образ своего социального окружения и самого себя, набросок которого делает человек, получает языковое выражение в серии местоимений323. Личные местоимения предлагают языковый образец, с помощью которого социальные отношения проверяются в воображении и выстраиваются некоторым предвосхищающим образом. Именно в силу их такого теоретического и операционального значения местоимения привлекают аналитическое внимание ученых-гуманитариев. Леопольд фон Визе324 называл теоретическую социологию «философией личных местоимений», в чем находил выражение концептуальный фундамент его анализа социальных отношений. Личным местоимениям он приписывал свойство воплощать в себе социальную реальность, хотя обращал внимание в основном на их языковые свойства. Норберт Элиас более явно выделял способность местоимений переносить прагматические контексты и предписывал им способность создавать специфическую «фигуративную», т.е. квазисоциальную структуру. Координационная сеть личных местоимений представляет собой языковую игру, в которой человек принимает участие с той или иной степенью виртуозности, используя ее как средство существования в социальной реальности. В меру своего воображения и языковой когнитивной способности он ставит себе на службу в аналитических и стратегических целях этот фигуративный словарь. Одновременно его трансфигуративная способность состоит в том, чтобы просматривать существующие социальные структуры и проверять свою встраиваемость в конкретные ситуации. Его динамика и пластичность обеспечивается грамматической модификацией смысла с помощью глаголов. Семантическое взимодействие местоимения и глагола обеспечивает озвучивание реальной меры социального порядка и изменения. Лишь соединение пространственно акцентированных местоимений с темпорально ориентированными глаголами придает серии местоимений социально релевантную фигурационную силу. Она проистекает из трех полюсов, относительно которых строится перспектива именования.

Так, одна часть личных местоимений отвечает за авторефлексивное самоопределение и осознание. Консолидация говорящего на языковом и метафизическом уровне обязана словечку «я». Дефиниторный акт самоименования обеспечивает психофизическое утверждение себя и интенциональный набросок поля ориентации. Аналогичным образом индивидуальное или коллективное использование местоимения «мы» очерчивает границы социального субъекта. Стабильность и солидарность представляют собой формы действия именования на внутреннюю структуру авторефлексивно артикулируемого коллектива. Наружу прочерчивается при этом разделительная линия, отделяющая от «мы» тех, кто не, или еще не, или уже не принадлежит «нашему миру».

Другая часть местоимений может использоваться эвокативно (ё-voco {лат.} – звать, вызывать, приглашать), когда имеет место обращение к слушающему, или собеседнику, дистанциирующее от него говорящего (или говорящих). Во всех случаях («ты», «Вы», «вы», а в немецком языке, например, имеется также обращение на «ты» во множественном числе) подразумевается определенная реакция слушающего на обращение, поскольку он является также субъектом живого дискурса.

Третья часть личных местоимений («он», «она», «оно», «это», а в немецком – и безличное личное местоимение «man») подразумевает еще большую дистанцию или даже отсутствие слушающего, который характеризуется невовлеченностью в дискурс («константностью») и никак не реагирует на говорящего. Не исключено, однако, что этот константный субъект, случайно попав в пространство дискурса, почувствует себя задетым вторжением в его жизнь со стороны или сам возжелает перейти из роли обсуждаемого в стремящегося ответить собеседника.

В контексте этих трех основных полюсов – авторефлексивного самообозначения, эвокативного обращения и констативного называния - каждый использователь местоимений продуцирует фигуративную языковую сеть, воспроизводящую конкретную социальную перспективу повседневности. Эта сеть ставит всякого вовлеченного в нее индивида на пересечение линий активного и пассивного поведения, видения себя самого как субъекта или как объекта в чужих глазах, как говорящего или как слушающего.

^ 4.3. Обыденная интерпретация текста

В современную эпоху, когда средства информации и коммуникации используют весь спектр знаковых форм передачи смысла сообщения, не следует забывать о по-прежнему значимой роли текста в обыденном языке. Во многом именно вокруг устных и письменных текстов разворачивается пространство ежедневных новостей, культуры, науки и образования. Понимание и интерпретация текста принадлежат к повседневным навыкам, которые характеризуют нормального человека и являются условиями межгрупповой, межнациональной, международной, межличностной коммуникации. Однако часто оказывается, что даже общеизвестные слова обыденного языка образуют тексты, вызывающие серьезные герменевтические проблемы. Вот пример такого рода.

В семидесятые годы ХХ в. Западную Германию потрясли несколько громких террористических актов, жертвами которых стали влиятельные в обществе люди. Убийцы-террористы – так называемая группа Баадена-Майнхофа – представляли собой левых радикалов, протестовавших тем самым против «германского империализма». Они были пойманы, изобличены и осуждены на длительные сроки заключения, а тема эта долгие годы оставалась актуальной в политических и журналистских кругах. По этому вопросу высказывались многие писатели и публицисты; среди них был и писатель Генрих Белль, известный своими левыми взглядами. Тележурналист Матиас Валдер обвинил Белля в «симпатизанстве» террористам. Писатель подал в суд на журналиста. Судебный процесс продолжался в течении 8 лет и вызвал в свою очередь огромные споры. Определить, кто прав и кто виноват по существу, суду не удалось. Единственным результатом этого процесса оказалось то, что в 1982 году суд приговорил журналиста за неправильный способ цитирования и выражения к штрафу в 40000 марок. В деле была поставлена судебная точка, но общество не было убеждено этим решением: текст Белля, текст Вальдера и текст судебного решения еще долго оставались темой лингвополитических дискуссий. Подобные случаи особенно остро ставят перед нами вопрос о природе повседневных текстов, из значении и истолковании. Поэтому мы обратимся к рассмотрению того, каким образом лингвисты определяют понятие повседневного текста.

^ Повседневный текст

Современная лингвистика признает, что дефиниция текста как такового должна строиться на основе принятия следующих предпосылок:

1. Природа текста может быть понята только при учете всех классов текстов

2. Отдельный текст можно правильно анализировать только как принадлежащий определенному классу.

Признавая это, нам все равно не обойтись без некоторой предварительной лингвистической дефиниции текста. Так и поступает немецкий лингвист Матиас Диммлер, формулируя такое определение: «текст есть синтаксически, семантически и прагматически когерентная и завершенная последовательность языковых знаков»325. На этой основе он строит уже типологическую дефиницию текста, представляющую по сути его научную классификацию текстов. Последняя должна строиться как систематизация повседневной классификации текстов (письмо, новости, гарантийный талон, беседа и пр.), которая достаточно объемлюща и дифференцированна, продуктивна, соответствует требованиям коммуникации и выполняет свои функции. Итак, уже на этом этапе лингвистика как наука исходит из повседневного лингвистического знания, т.е. практики употребления естественного языка. Эта практика складывается из трех базисных элементов: ситуации общения, функции текста и его содержания, внутренняя связь которых изначально очевидна. Для нашего изложения мы используем структуру подхода, предлагаемого Диммлером, которую по ходу дела будем модифицировать и наполнять новым содержанием.

Итак, коммуникативная ситуация как основа типологизации выражена как минимум в технической модели: передатчик - канал - приемник.

Передатчик или производитель текста во многих случаях определяет природу текста (президентская речь, медицинский рецепт, судебное решение, повестка в военкомат, брачное свидетельство). Если автором текста не является ответственное и компетентное лицо, то текст не может быть причислен к данному классу и наделен адекватным смыслом.

Получатель или реципиент также в определенной мере, пусть и не настолько строго, определяет класс текста (лекция предназначена для студентов, сказка - для детей, секс-триллер - для взрослых, реклама прокладок - для женщин, школьная стенгазета - для учителей и учеников, таможенная декларация - для таможенника и т.п.). Однако на лекцию могу прийти коллеги, школьную стенгазету читают и родители, а дети обожают смотреть непредназначенные им фильмы.

Доведенная до логического предела неопределенность продуцента и реципиента текста оборачиваются их анонимностью: анонимными письмами, звонками, угрозами, признаниями в любви, доносами – специфическими текстовыми аномалиями, типичными для аномальных ситуаций общения.

Канал представляет собой носителя языка, а основными каналами являются оптические и акустические. Помимо этого важен учет временного фактора, задающего то, что мождет быть названо степенью «консервированности текста», т.е. разрыва между моментом его производства и моментом его потребления. Введение фактора времени в языковую коммуникацию позволяет выделить три аспекта, или три этапа формирования текста: первичную ситуацию, процесс консервирования и вторичную ситуацию. Этот тезис существенно дополняет нашу концепцию первичных и вторичных текстов326. С помощью ряда технических средств можно законсервировать текст и сделать его применимым в другое время, в другом месте и для других реципиентов. Однако не только технические средства суть условия превращения первичного текста во вторичный. Без технических средств часто невозможна и первичная ситуация (телевизор, радиоприемник, проектор и пр.), тем более что и в первичной ситуации часто используются «консервированные» тексты (магнитофонная музыка как театральное сопровождение, «фанера» и пр.). Одновременно даже простое применение технических средств предполагает определенную обработку текста, подгоняющую его под данные технические стандарты (определенные оптические и акустические эффекты). Если же понятие консервации истолковать с учетом функции текста и его содержания, то реальная картина приобретает совершенно иной уровень сложности.

Понимание функции текста основывается на том, что текст как языковая деятельность имеет цель, мотив, результат. Основной целью текста является не что иное, как координация деятельности людей в обществе. Средствами достижения этой цели выступает изменение ментальных состояний реципиента: его знания, оценок и ценностей, волевых импульсов. С точки зрения отнесения к цели тексты могут характеризоваться иерархией целей и подчиненностью всех промежуточных целей одной главной. Таковы т.н. гипотаксические тексты, примером которых может служить обвинительная речь в суде. Паратаксические тексты, напротив, служат одновременно нескольким независимым целям и потому являются функционально неопределенными. Таковыми является письмо, телефонный разговор, радиопередача и т.п. В этом смысле каждый текст есть совокупность частичных функциональных текстов, каждый из которых также может быть поделен на соподчиненные или независимые части.

^ Содержание текста находит выражение в теме как срезе жизненного мира. Свидетельство о браке, объявление о свадьбе, брачный договор имеют одну и ту же тему, различаясь по функциям и ситуациям. Врачебный рецепт и реклама лекарства могут касаться одного и то же объекта, но по рекламному листку вам могут не выдать лекарство в аптеке. Тема, как уже сказано, представляет некоторый предмет или событие и делает это специфическим образом – с помощью остранения, или дистанциирования. Один из способов дистанциирования определяется фактором времени: текст дистанциирован во времени от события. В соответствии с этим тексты классифицируются на предваряющий, одновременный и последующий тексты: прогноз погоды, спортивный репортаж, обзор событий и их вариации. Помимо этого, текст дистанциирован и от места события; таковы путеводитель, правила дорожного движения, виза, местные новости). Далее, текст характеризуется степенью общности и может обозначаться как генерализирующий или сингулярный. Примерами первого типа являются рецепт, инструкция, закон, правила игры, ритуальная клятва; примерами второго - автобиография, налоговая декларация, магазинный чек, признание в любви.

М. Диммлер в своем анализе повседневных текстов останавливается на том, как обыденная текстовая классификация определяет основные параметры всякой научно-лингвистической классификации текста. Однако это задача предполагает, что задана отчетливая дифференциация обыденного и научного текста, поскольку именно переход от первого ко второму и является его задачей. Характерно, что мы не обнаруживаем у него данной дифференциации; да и не приходится ожидать от ученого очередной теории демаркации науки и ненауки, их различие полагается очевидным. Однако используя предложенный подход, можно попробовать определить данное различие.

Начнем с того, что в контексте некоторой ситуации продуцент и получатель текста не являются профессионалами, ответственными и компетентными в какой-либо области. Точнее, каждый из них в жизни может быть таковым, но это не характеризует специфики повседневного текста. Однако Диммлер утверждает: если автором текста не является ответственное и компетентное лицо, то текст не может быть причислен к данному классу и наделен адекватным смыслом. Повседневный текст, таким образом, не доступен адекватной типологизации по данному основанию.

Дневник, телефонный разговор, завещание – три примера временной консервации обыденного текста. В первом случае текст написан в прошлом и читается как отнесенный к прошлому, в третьем случае текст написан в прошлом и отнесен к будущему, а во втором случае текст консервирован минимально, произносится в настоящем и рассчитан на непосредственное восприятие. Однако важна, по всей видимости, не сама по себе консервация, обработка, интерпретация текста, которые не придают ему свойств обыденности, но отнесенность к его функции и содержанию.

Как мы помним, текст обладает когнитивными, аксиологическими и прагматическими функциями: способен сообщать знания, влиять на эмоциональное состояние, побуждать к действию. Записка «Суп на плите, котлеты в холодильнике», слова «Я тебя люблю!», телевизионный титр «Конец фильма» соответственно выполняют вышеуказанные функции. Впрочем, другие функции они также параллельно выполняют: записка вызывает досаду или умиление, побуждает к принятию пищи; объяснение в любви есть, помимо прочего, сообщение о положении дел и призыв к действию; телетитры диктуют нажатие на определенную кнопку именно потому, что сообщают о событии, а кроме этого могут огорчить или обрадовать. Обыденные тексты, даже предполагая определенную иерархию целей и намерений продуцента, остаются принципиально паратаксическими с точки зрения своей ннтерпретации как способа передачи текста. Свойством повседневного текста является, поэтому, то, что разные функции слиты в нем воедино, и классификация по данному основанию оказывается весьма произвольной.

Казалось бы, ничего не стоит обнаружить специфику обыденного текста в его содержании. В самом деле, тематически он относится к повседневной жизни с ее повторяющимися ситуациями. Однако для обыденных текстов, в отличие от научных, запретные темы определяются не неактуальностью, иррелеватностью или абсурдностью, но моральными соображениями. Тонкости современной науки и техники, не имеющие никакого отношения к повседневной реальности, могут стать предметом новостей или статьи в ежедневной газете, но детали интимной жизни или процесса пищеварения попадают в повседневные тексты в исключительных случаях и даже преобразуют саму природу этих текстов.

Дистанциирование по времени и месту на деле оказываются также весьма относительными характеристиками обыденного текста. Всякий предваряющий текст (инструкция, правила дорожного движения, закон) в качестве своего архетипа имеет географическую карту. Ее изучение предшествует путешествию; однако она совершенно бесполезна, если не позволяет непосредственно ориентироваться на местности. Подлинное же понимание всякой карты возможно лишь в результате ее применения, и в этом смысле ее содержание во многом определяется post factum. Тем самым карта выступает и как последующий текст, отчет о путешествии, дистанциированный от события и предмета во времени и пространстве во всех измерениях и одновременно представляющий со-бытие с ними.

Можно ли, наконец, сказать, что повседневные тексты делятся на генерализирующие и сингулярные? В самом деле, если учитывать только синтаксическую форму, такое различие оправдано; некоторые тексты содержат общие правила, иные являются описанием конкретного события или состояния. Так, правила дорожного движения содержат общезначимые требования, обязательные для всех участников движения всегда и везде, например, водитель обязан пропустить пешехода, двигающегося по наземному переходу. Написанный по-русски или по-немецки, текст по-видимости сохраняет один и тот же смысл. Однако нельзя не учитывать, что смысл текста определяется не только предметом, но также ситуацией общения и самой функцией текста. Водитель и пешеход, водитель спецтранспорта и обычный водитель, водитель и офицер ГБДД, русские и немцы – разные пары продуцентов и реципиентов этого текста будут по-разному задавать его смысл. Изучение этого текста в автошколе и применение его на дороге опять-таки по-разному дистанциирует данный текст в пространстве и времени от предмета, следствием чего будет набор различающихся и даже полярных его смыслов.

Подведем итоги рассмотрения обыденных текстов. Обыденная классификация текста в самом деле представляет основу для научно-лингвистической классификации. Однако научно-лингвистическая классификация, будучи применена к повседневному многообразию текстов, показывает относительность, текучесть повседневности, не укладывающейся ни в какую классификацию. Более того, существует лишь ничтожно малое количество специальных текстов, которые однозначно могут быть отдифференцированы от других. Едва ли не всякий текст содержит элементы самых разных, в том числе обыденных текстов, научные тексты содержат элементы самых разных естественных и искусственных языков. Таким образом, только интерпретативная стратегия и интенция аналитика задает решающие условия для классификации текста. И этот вывод вновь подтверждает, что повседневность не может исчерпывающим образом охарактеризована с помощью научных, в том числе и лингвистических, методов. Понятие «повседневный текст» является функцией понятия «повседневный язык», которое по своей сложности выходит за пределы лингвистики как науки.

4978343073534063.html
4978583207399934.html
4978649364083444.html
4978744010984681.html
4978845414552203.html